Методы «лечения» от суицидных мыслей
Материал из Правда о психиатрии. Антипсихиатрический сайт - преступления в психиатрии, психиатр, антипсихиатрия, шизофрения - несуществующая болезнь, нейролептики, антипсихотики, антидепрессанты
Жила-была на свете четырнадцатилетняя девочка Аня. Досталась ей книжка с биографией одного из большевиков, одна из тех, что в советское время издавали здесь и там, массовым порядком. Прекрасные, надо сказать, книги, по крайней мере, на них вырастали люди с четким представлением о месте человека на шкале координат «прекрасное — безобразное, достойное — недостойное, возвышенное — низменное». Девочка Аня прочитала книжку и ее «проняло». Тем самым особым типом вдохновения, который присущ откровению для себя мистерии самопожертвования во имя общего блага/своего дела/надличностных ценностей. Четырнадцатилетний подросток редко умеет лицемерить; он находит, что подобное откровение со всем причитающимся к нему вдохновением и духовным подъемом нужно обязательно донести до окружающего мира, еще не понимая всей своей сущностью, зная только умом и то ли надеясь, что именно ему повезет, то ли просто не вспоминая об этом, — что многих и до него «распинали» самыми разнообразными способами за подобные подвижнические побуждения. По этой модели действовала и означенная Аня, причиняя окружающему мирозданию свои восторги по поводу героя книги, пытаясь донести до — одноклассников, родителей, друзей родителей и пр. весь свет его самопожертвования и его идеалов.
Увы, случилась маленькая несинхронизация с эпохой: дело было в 1994-м году... надо ли объяснять, какой была ответная реакция окружающего мироздания?
В четырнадцать лет все насмешки и оскорбления (особенно, когда оскорбляют не тебя и насмехаются не над тобой, надругательство над иконой, чья бы икона ни была, была бы святой для человека, всегда вдвойне мучительны) воспринимаются болезненно. Чем глубже идешь во мрак, так сказать, тем меньше веришь в свет в конце тоннеля, искушение самое что ни на есть типовое. Тупая инертная человеческая материя сама по себе ломает веру в людей (это потом уже, ближе к зрелости, доходишь, если доходишь, до необходимости «делать что должен, и совершится чему суждено», начинаешь делать что-то не ради людей, как таковых, в которых уже спокойно и сухо не веришь, а ради самого идеала, если он остается значимым для тебя); в юном возрасте эта вера нужна, буде уж приходится среди них жить. Ибо как иначе жить-то среди них, в среднем, логика именно такова. Все эти чаши Ане довелось испить «в полный рост»; в результате, что неудивительно, человек начал дистанциироваться ото всех, включая родителей. Родители отреагировали оперативно — пригласили домой местного психиатра, который повел себя крайне некорректно, заведомо держа тон обращения с человеком, как с «больным», — и выписал, в результате, рецепт. Никаких отклонений от приема «контрацептивов» (ибо, в целом, большинство препаратов такого толка — именно «контрацептивы от размышления и вдохновения») родители не допускали, чем поспособствовали исключительно дальнейшему замыканию в себе, ухудшению здоровья и возникновению травмы несправедливости. Концентрация страдания по поводу всех откликов мироздания продолжала нарастать — и человек решил вскрыть себе вены. Причем, не сколько с целью самоубийства, сколько с желанием «выпустить сколько-нибудь дурной крови». Учитывая то, что кровь — «жидкая душа» испокон веков, интуитивно найденное вполне нормальное решение. Не все так думают, конечно, но в логику собственного ребенка можно и дать себе труд вникнуть... впрочем, продолжаем повествование.
Естественно, эксперимент завершился госпитализацией в психиатрическую больницу, наивно думать, что можно делать такие вещи дома безнаказанно. Если уж повезло родиться у добропорядочных мещан, которые считают, что лучшее, что они могут сделать для своего чада — это дать ему «хавку/шмотку/образование», и большего ему не надо, а если надо, то оно «ненормально», — то стоит «соблюдать конспирацию». «На войне, как на войне», враги человеку, как известно, домашние его, в общем и среднем, редко какие родители понимают всем существом, что задача ребенка — их перерасти, а не идти на поводу всю жизнь. Но, очевидно, подобные вещи надо постичь на собственном опыте; блаженны те, кому хватило чужих прогулок по подобным же граблям. Попытки объяснить родителям, что самоубийства не планировалось (а даже если бы и планировалось, с моей точки зрения, неподсудно оно — не только по соображениям права на смерть, которое я признаю в случае отсутствия «отягчающих обстоятельств», но еще и по соображениям, высказанным в этой статье, с которыми я совершенно согласна) — не помогли. По словам самой Анны, когда ее родители получили, где-то через неделю, доступ к ней на свидание, они ужаснулись «зеленому» лицу и опустевшим глазам, попытались даже забрать оттуда... но не тут-то, как оно и бывает, было.
Человеку «на месте» сразу вкатили аминазин и галоперидол (кто знает, что это такое, тому комментарии не нужны, кто не знает — посмотрите в фармацевтических справочниках и да будет вам просветление), «и так четырнадцать раз» — в продолжение двух, что ли, недель, пока, наконец, не пришлось тащить в реанимацию и вымывать последствия передозировки препарата. Далее «курс мучения лечения» смягчили, но это уже милосердие из области «поздно пить боржоми, когда легкие отвалились».
Сам контингент пациентов подобных больниц всегда неоднороден. От «невиннозамученных», которые б.м. вменяемы, но являются маловоодушевляющим зрелищем, сами по себе — «Смотри, и ты будешь таким же, никуда не денешься, "химия" сломает, рано или поздно...» — до откровенных «растений», которые воистину осмысленнее пристрелить, чтобы не тратить на них ресурс без толку. И все «в одном флаконе», в одной палате — одни с другими; подобная обстановочка хороша тогда, когда хочешь сюра, и на экране телевизора, а не тогда, когда оказался в шоковой и почти безнадежной для себя ситуации, где помощи ждать неоткуда. Нездорова и не способствует выздоровлению, даже если человек реально болен, сама атмосфера таких мест, атмосфера чужой неизлечимости, безнадежности, страдания, атмосфера, в общем-то, тюрьмы. С той только поправкой, что в тюрьме нет этого специфического «запаха бытового безумия», который работает ломающим фактором сам по себе, создавая фон распада, болезни, бесперспективности, в общем, всего противоестественного и энтропийного. Даже если реально с ума не сойдешь, «отскребать» это от себя, как грязь, въевшуюся в поры, потом будешь долго. Чем более человек впечатлителен, тем дольше процесс регенерации от самой обстановки. Если «положили с суицидом» — будьте уверены: внутренняя потребность в суициде/бегстве «домой куда-нибудь отсюда» только получит новую подпитку. Будучи сдерживаема только страхом «снова попасть». Проблема не решается такими способами.
Как говорила сама Анна, первой ее мыслью в этой палате была мысль — «Если я здесь не навсегда, то очень надолго...» Что, в общем-то, уже «Рубикон». Психиатрические больницы — не то, чтобы вариант ада, скорее, проекция некоего изначального Хаоса, где копошатся обрубки недооформившихся образов, куда проваливается же все «отброшенное», выработанное, сломанное. Адом такие места делают врачи, которые общаются с подростками-пациентами то на ноте сюсюканья — «Ну как, тебе уже лучше? Ты лучше себя чувствуешь?» (наводит на ассоциации с требованиями лжесвидетельств под угрозами продолжения пыток; самое «веселое» во всем — то, что знаешь, что как ты не лжесвидетельствуй, пытки не прекратятся, а не лжесвидетельствовать и вовсе нельзя) — то на ноте холодного доминирования: «Ты болен, тебе придется это признать и лечиться», проще говоря, признай в себе урода любой ценой. Методология общения с пациентами, имеющими конкретные психические нарушения в виде явного бреда, и «суицидниками» и пр. — одинакова, «все больные, здесь нет людей».
Кого таким образом, в такой атмосфере надеются вылечить — науке неизвестно.
В палате с Анной находились два «получеловека». Предположительно, дауны. Одно из этих созданий не умело разговаривать, объяснялось маловразумительными звуками, но было очень любопытное, норовило подойти к человеку, лежащему после приема дозы аминазина (пока еще не заснул, тело тяжелое, не пошевелишься особо), потрогать его руками и пообщать. Впечатление шокирующее, разумеется, думаю, даже излишне говорить о том, что изрядно шокирует здесь и собственная беззащитность. Второе «чудо» было малокоммуникабельно, но активизировалось ночью, не помогали никакие препараты, оно даже отвязываться с койки ухитрялось. Бродило по палате, вещая что-то загробным голосом, временами зависая над кроватями спящих и не спящих. Как-то нашу героиню угораздило открыть глаза и посмотреть на это нечто; имело оно вид крайне истощенный, почти скелет, с короткой стрижкой, небрежно одетое, естественно, — но элемент хоррора этому безобидному, в общем-то, хоть и малопривлекательному облику, сообщало ночное время суток и сопутствующее освещение (свет из коридора, по всей видимости, он по ночам и в обыкновенных больницах практикуется и ничего хорошего в том нет), а также «огонек в глазах», как сказала Аня. Очевидно, врачи находили, что пребывание в таких условиях с таким соседством только помогает процессу выздоровления.
... Ирония иссякает. За такие вещи надо убивать. Врачей, смеющих госпитализировать только на основании совершенной попытки самоубийства, располагающих человека в условиях, более подходящих для «слета с катушек», чем для исцеления душевной травмы (да и конкретно больным психически такие условия отнюдь не помогают, надо думать). Родителей, не думающих головой — куда они кладут своего ребенка, наверняка ведь можно узнать подобную информацию о наших психиатрических больницах из самых разных источников, прежде чем доверять этим прекрасным заведениям духовное и физическое здоровье ближнего своего. Наверняка ведь знают. И все равно кладут. Из страха — «мы не понимаем тебя, ты не такой, как мы, мы любим тебя и сделаем таким же, как мы, "нормальным, здоровым", всё ради тебя». Вот она, тирания, как есть, в чистом виде — крайняя форма насилия, примененного к человеку, не опасному для них и их окружения ничем, «в целях адаптации». Ни один человек, переживший подобное в здравом уме и твердой памяти, не будет интегрироваться после этого в предлагаемую систему мироотношения. Вся этика, эстетика, пр., даже представления о милосердии и человечности, буде они реципиенту присущи, будут претить, препятствовать. После таких опытов мир делится по шкале «свои и чужие» на уровне способности или неспособности применять подобные меры воздействия.
Подобные меры воздействия не оправданы никакими разговорами о «любви». Мать другой моей знакомой, которой некогда было весьма плохо, почти на уровне душевного расстройства, запретила всем и пальцем трогать человека, отказалась от идеи применения транквилизаторов и нейролептиков, сама «поднимала» дочь, беседуя с ней часами, тратя на нее время и силы. Вот любовь. Подобные меры не оправданы и соображениями «он нам опасен». Опасен — убей, суди, изгони. Но подобное безобразие непростительно. По определению.
Вы можете мне припомнить диссидентов, прошедших через подобную «школу жизни»; не работает, как аргумент. Ибо диссиденты знали, что система, против которой они восставали, не будет с ними «церемоний разводить», так или иначе, но контрудар последует. Здесь совершенно не та ситуация. Здесь люди «адаптируют чужеродные элементы» из соображений страха сосуществовать рядом с ними, при этом их еще и калеча духовно. Блаженны те, кто сохранил после подобных обстоятельств способность творить. Способность думать самостоятельно.
Четыре месяца насладившись подобным времяпровождением, наша героиня покинула его гостеприимные стены и еще два года не могла «слезть» с этих препаратов (кроме аминазина, галоперидола и трифтазина она поминала еще что-то, не помню подробностей), которые вызывали зависимость образца наркотической. «Завязать» пришлось, когда оно стало мешать учебе: когда она поняла, что мозг перестает работать, все прочитанное забывается в течение нескольких часов. Пришлось две недели «переломаться».
Забавно, по каким признакам я узнаю людей, прошедших подобную «школу жизни»: осторожность в движениях. Или «оглядка» на таковые, с неуловимой почти опаской: этот человек знает всем своим телом, что оно может его предать, что «хабитус» (есть такой термин в средневековой медицине, означает тело, как выражение души, как манифестацию всех ее задач, проблем и звезд) искалечен, что тело может убить тебя (формулируется на внутреннем уровне именно так). Типичная для этих людей фраза: «Когда-то я мечтал... (нужное вставить), а вот теперь мог бы осуществить — но знаю, что не смогу». В смысле «не потяну».
Думаю, вопросов о справедливости применения подобных способов лечения не встает: человек был в здравом уме и твердой памяти, если способен связно и «поступенчато» изложить все происходившее с ним. Радует ее сила воли: она способна рассказать об этом, с негодованием, вполне естественным в ее случае, но способна, не видит кошмаров по ночам, не шарахается «от смертной тени». Все нанесенные там травмы поправимы, в общем и целом. Человек и сам, без посторонней помощи, восстанавливается и почти восстановился.
Дело не в Анне. Дело даже не во мне, хотя подобный опыт тоже имею, по той же причине, с поправкой на то, что попытка самоубийства была именно попыткой самоубийства, побывала в подобном же заведении в пятнадцать лет (nota bene: история не моя, честно). Дело в принципе. В том, что таких случаев — «через два». Дело в том, что «чужеродность» наказуема. Причем, самыми же «близкими людьми» — обычно. И психиатрия, применяя к таким пациентам такие методы воздействия, становится карательной психиатрией, не больше и не меньше. Это «методы воздействия», а не способы лечения.
Таким способом можно карать. Но нельзя лечить или «выправлять». Это убийство духа и души в человеке. Остается плоть, остается «ментальный блок», так или иначе поврежденный — во многих случаях. Остается страх — «снова попасть». Надолго. Иногда проходит. Иногда нет.
Я не негодую по поводу применения насилия. Все хорошо в свое время и на своем месте, по достаточному поводу. Я негодую по поводу неуместного применения насилия (когда человек никому не опасен и никому не вредит) и откровенной грязи, которая лицемерно подается, как «способ помочь ближнему». Я негодую против подобного лицемерия. Меня возмущает, что подобные вещи смеют называть лечением. Имейте мужество называть вещи своими именами, люди.
Если заняться расследованиями того, что происходит в психиатрических больницах, думаю, можно накопать составов преступлений на двадцать лет непрерывной работы всех судов России. Граждане-товарищи журналисты, никто не хочет?.. Попробовать, что ли...
Источники
http://psihiatrii.net/go.php?http://www.otnosheniy.ru/forum/viewtopic.php?t=5387
